Звезда томского театра Драмы о таланте, боли, здоровье и молодости на сцене, перед которой все равны
- Ирина, ровно 30 лет назад Вы, выпускница знаменитой «Щепки», театрального училища при еще более знаменитом столичном Малом театре,зачем-то приехали в Томск. Зачем? Выпускники московских театральных вузов очень нечастные гости в сибирской провинции
- Актёр, особенно, молодой актер, это такое странное, всеядное существо, которое приживется на любом сучке, если есть работа. А это была весна 1996-го года, шла Первая чеченская война, и у нас с мужем Ильей Гваракидзе, тоже выпускником театрального училища призывного возраста, как раз закончился контракт с театром в Вильнюсе. Мы вернулись в Москву, где нас никто особенно не ждал.
Руководитель нашего курса и директор Малого театра, легендарный Юрий Соломин, выпустил нас, но с работой в театральной столице тогда было туго и в свой «театр-музей» он нас не взял. Мне тогда казалось, что служить Малому театру хоть в качестве «кушать подано» - это уже огромное счастье. Но счастье не случилось.
Я ходила на прослушивания, пробы. Помню, что меня почти взяли озвучивать царевну Будур в диснеевском мультике «Аладдин», но выяснилось, что пою я высоким сопрано, а говорю низким контральто и поэтому кажется, что это делают два разных человека. Это органическое несоответствие внешнего и внутреннего, не только в голосе, было замечено за мной еще моими преподавателями в училище.
Ситуация была по-житейски сложная. И тогда Илья позвонил в Томск своей маме, которую многие томичи знали, Светлане Алексеевне Гваракидзе, преподавателю Музыкального училища имени Эдисона Денисова. Светлана Алексеевна позвонила свежеиспеченному директору томского театра Драмы Моисею Мироновичу Мучнику и спросила, нужны ли театру два молодых актера?
- Моисей Миронович, видимо, ответил: «Да»?
- Он окружил нас тогда необыкновенной заботой. 7 марта мы приехали, 15-го уже вышли на работу, получили ключи от нашей первой «театральной квартиры» на первом этаже дома в микрорайоне Солнечный. Нам было всё равно, что далеко добираться, что на полу была куча цемента, из подвала сквозило холодом. Мы убрали цемент, нашли в театре старый ковролин, который собирались выбрасывать, бросили его на пол…
Но, самое главное, сразу началась работа, которая потребовала от нас полной самоотдачи, потому что здесь в театре был сложившийся и уже довольно возрастной коллектив, который довёл до нас сразу одну мысль: «Ваш талант – наша грусть. Посмотрим, что ученики «Щепки» умеют на сцене!» У нас не было даже возможности провалиться, отступить и это, так скажем, мобилизовало.
Нашим первым спектаклем стали «Жестокие игры» по Алексею Арбузову. Это молодежная драма, в которой главный герой, мальчик-мажор, приютил у себя в квартире в центре столицы девочку из провинции, она влюбилась в его друга...
Этот спектакль так заинтересовал томское студенчество тех лет, что в театре начались аншлаги. Никаких «Пушкинских карт», прошу заметить, не было, и выяснилось, что театр – он не для богемы, куда ходят только университетские преподаватели. И мы с Ильей, вчерашние студенты, оказалось, можем донести до молодых что-то важное, волнующее и их, и нас.
Кроме того, в Томске скоро появился режиссер Борис Цейтлин и это было такое счастливое совпадение наших и его представлений о театре, что мы работали как сумасшедшие.
- А почему люди после жирных, (но не для театра), нулевых опять вернулись в зрительные залы?
- Даже не знаю, но это очень приятно. Мы же серьезные вещи пытаемся сказать со сцены. А кругом такая веселуха: смешные кавээнщики, стендаперы. А в театре, наоборот, говорят о трудном: для чего рождается человек, как жили и живут его отец и мать, как человек взрослеет, хорошо или плохо ему среди людей, ради чего он живёт, как он состарится, а умирать как будет? В этом смысле профессия актера мессианская, проповедническая. И в ней нельзя врать, зритель враньё увидит и почувствует сразу. Поэтому очень важно, кто говорит со зрителем о важных для него вещах.
Что артист выносит на сцену? Текст? Он никому не нужен. Платье? Его можно купить в 100 раз лучше в ЦУМе. На сцену выходит человек, актер со своим характером, темпераментом, глазами, мозгами, посланием к миру. И, если он интересен, если он чувствует то же, что чувствуют сейчас зрители, люди пойдут в театр, даже если он говорит о невыразимо сложных, больных вещах. Человеку горько, и актеру горько. У вас болит – и меня тоже это гложет. И когда эта эмоция переваливается в зал, возникает тот самый энергообмен, который позволяет людям в театре почувствовать себя живыми, причастными к общественной жизни, гуманной мысли. Может быть, именно в этом секрет сегодняшних полных театральных залов.
- Вы сейчас репетируете «Лавра» по роману Евгения Водолазкина. О чем этот спектакль?
- Честно? Не знаю. Обычно, я понимаю, о чем спектакль после четвертого-пятого представления, когда происходит тот самый теплообмен со зрителями. В этом и заключается чудо театра: только зритель может до конца сложить пазл, который мы старались, выкладывали на репетициях. Мы думаем, что делаем спектакль про одно, а зритель видит немного другое, а иногда – совсем другое! Вот тут как раз и начинается диалог актеров и зрителей. Поэтому я пока не знаю, о чем будет «Лавр». Я только знаю, что делает его режиссер Юрий Печенежский, который уже сделал в нашем театре прекрасный спектакль «Матрёнин двор» по Александру Солженицыну...
- Теперь можно сказать, о чем он?
- Теперь, да. Это спектакль-вопрос зрителю, «не взял ли он неуладкой чужого в жизни»? Как он живет свою жизнь? Похож на праведника или, наоборот, на жителя той самой «деревни Тальново», который шпыняет эту бедную Матрёну…
- А вы бываете в ситуации Матрёны? Вас обижают, используют, а вы всё терпите…
- Бываю, наверное. Меня, как и Матрёну, сложно обидеть, но, в отличие от неё, если меня обидели, я это запомню. Я не злопамятная, не мстительная, но, если мне один раз сделали где-то плохо, я туда больше не пойду.
- И мстить как ваша Клара Цаханассьян из «Визита старой дамы» не будете?
- Она не совсем моя. Всё-таки её очень долго и успешно играла Вера Ивановна Тютрина со своей природой, органикой. А для меня эта роль – ввод, поэтому я долго думала, как сделать Клару своей, понятной мне. Однажды я увидела парик, абсолютно белый, неестественного цвета, как в японских аниме. Надела его и поняла, что похожа на чудовище. Клара так и говорит: «Я стала сама чудовищем». А кто же она еще, если приехала спустя много лет в родной город с гробом и потребовала, чтобы горожане убили её некогда возлюбленного, чтобы она могла похоронить его в своём мавзолее? Это даже не к психоаналитику, это к психиатру надо. Нет, я бы так не смогла… Но сыграть могу!
- То есть вы характерная актриса? Или сейчас уже нет такого амплуа?
- Да почему нет-то! Чем дольше я существую в театре, тем больше убеждаюсь, что ничего не меняется, амплуа остаются. Да, я характерная актриса, не Джульетта и не Катерина из «Грозы». Если я не романтическая героиня, зачем пытаться натянуть на себя чужое? Всё равно не налезет. Уж лучше я сыграю то, что умею.
- Возраст сужает диапазон ролей?
- Конечно! Как говорит один наш театральный коллега: «Всем нравятся молодые актрисы, а старухи уже никому не интересны». Почти вся современная драматургия заточена под молодых героев, и мало кому интересны люди в возрасте, хотя они часто мудры и могут оценить свою жизнь, взглянуть на неё со стороны. В Драме поставили не самую выдающуюся пьесу Николая Коляды (да будет земля ему пухом) «Бабу Шанель», потому что это уникальная, едва ли не единственная возможность вывести на сцену всех легендарных актрис нашего театра. Валентина Алексеевна Бекетова, Ольга Александровна Мальцева, Людмила Степановна Попыванова и я с Леной Саликовой получаем такое огромное удовольствие, когда играем участниц хора ветеранов, потому что… Знаете, как говорила Раневская? «Стареть скучно, но это единственный способ жить долго».
- Но сейчас можно вообще не стариться, сделать себе лицо…
- Лицо – это же не жизнь. Лицо можно сделать, а жизнь уже не сделать, как её достойно прожить? А у наших ветеранов сцены такая жизнь за плечами, что, когда кто-то из постановщиков начинает сетовать, вот мол, не туда пошли в мизансцене, мимо света встали, какое-то слово сказать забыли, я всегда говорю: «Ребята, если мы с вами в 80 лет выйдем на сцену, будем убедительны и понятны, а ещё споём, станцуем, да соберем полные залы....- это будет просто прекрасно. Еще неизвестно, что с нами будет, когда нам стукнет столько, сколько им. Поэтому будьте щедрее, добрее, восхищайтесь и гордитесь ими!»
- А у вас есть любимое время, куда хотелось бы вернуться?
- Очень хочется обратно в абсолютно счастливое, беззаботное и безопасное детство, в военный городок посреди Иркутска, где служил офицером мой папа. Все были живы, и даже если кто-то из старшего поколения умирал, это казалось естественным ходом жизни. И там, в том детстве, даже если плачешь, то плачешь от разбитой коленки, а не от злости или обиды…
Андрей Остров
Источник: канал «Обитаемый Остров» в мессенджере Мах
15 марта 2026 г.
